?

Log in

No account? Create an account

ostap21


Олег Рыжков

Немного писатель и художник. А ещё инженер, романтик, циник, прагматик, бабник, еретик.


Entries by category: дети

Я Н., из Дебальцево...
ostap21
Диана Макарова
Волонтер
Все статьи автора
Я Н., из Дебальцево...
28 января 2016, 08:4172.6т
http://obozrevatel.com/blogs/64295-ya-n--iz-debaltsevo.htm

Вчера это было, вчера…
Она мне позвонила и сказала:
- Здравствуйте, Диана. Я Н. Помните меня?
Мне было неловко – у меня, видите ли, пропали все телефонные контакты, и я сейчас чаще всего не знаю, кто мне звонит. Но голос в трубе казался знакомым, и я мялась, тянула время, не зная, как сказать, что я не то что не помню, но даже не знаю.
Она почувствовала мою неловкость, ей тоже стало неловко, и она уточнила:
- Я Н., из Дебальцево. Вы вывозили нас в грузовом автобусе. Помните?
- Помню… - прошептала я.
Я помнила её. Теперь помнила.
Вчера это было, вчера…
Год назад – да, приблизительно год. Мы тогда заканчивали вывозить людей из Водяного, где бегали мы по опустевшему селу, заскакивали в дома, подвалы – а совсем рядом рвались мины, совсем близко был аэропорт.
Когда всё стало ложиться уже очень густо – нас перестали пускать в Водяное, а люди, остающиеся там, ещё могли прорываться по падающей телефонной связи.
Эти люди ещё два дня назад отказывались уезжать – но теперь они звонили нам и плакали. И умоляли приехать и забрать их.
Мы не могли уже туда прорваться, мы просили их убегать пешком – было назначено место, где они должны собираться. Туда, в это место, проскакивали мы или МЧС-ники, и оттуда уже мы забирали последних. Устраивали их где могли и летели в Артёмовск. Откуда мы и начинали нашу длинную трассу в Дебальцево – трассу длиною в две недели и вечность.
… первый рейс в Дебальцево – грузовой Мерс, Эндрю за рулём, Наташа и я на пассажирских, Симик в раздолбанной машине впереди, сопровождающими.
Раздолбанную эту машину я столько раз видела впереди нашей, столько раз приходила она на помощь, что трудно мне не считать её родной – а тогда был первый рейс, и надпись "ПСИХ" на заднем стекле трясущейся впереди машины удивляла.
Потом я познакомилась с Психом, и это был мой первый знакомый этой группы.
- Мадам… - говорил Псих измученной кричащей тётке, выскочившей из бомбоубежища. – Мадам, ваш гнев вам так к лицу.
и склонялся к ней – поцеловать руку.
И ножкой шаркал.
Я остолбенело смотрела на эту сцену, а испитая дебальцевская тётка, ещё минуту назад орущая:
- Заберите вашего Порошенка, пусть не стреляет по нам! - вдруг как-то обмякала, переставала орать, начинала улыбаться щербатым ртом Психу и – о Боже, я это видела! – вдруг кокетливо строила глазки.
Они боялись тогда нас, эти тётки, Бог знает что они представляли себе – куда мы их повезём, где бросим, и может, даже лучше, если бросим, а вдруг на органы? – и надо было во что бы то ни стало вывезти хоть кого-нибудь. Хотя бы несколько человек – в надежде, что первые устроившиеся расскажут следующим, и кто-нибудь ещё решится на выезд.
Мы знали, что так будет – мы это уже прошли в Водяном. Там первые выехавшие передавали остальным, что всё в порядке, что их не бросят на вокзале, не продадут в рабство. И тогда решались на выезд остальные.
Мы знали, что так будет и здесь – но для начала надо было увезти от обстрелов хоть кого-нибудь. Хоть тех, кто с детьми.
Первыми были – восемь взрослых, ребёнок и три кошки. Или две кошки, уже не помню. Но воняли они как все десять. Кошки тоже были эвакуированы в бомбоубежище, и, похоже, их не выпускали из переноски давно.
Группа – быстрей, быстрей, садитесь куда видите, прикрывайтесь шмотками, будет холодно! – набилась в грузовой отсек. Мяукали кошки, молчал ребёнок. Лёшка, лет пять.
Я купила его выезд. Его мама, маленькая юная женщина, отягощённая родственниками, уезжать не хотела. Я уговаривала. И я пообещала Лёшке машину. Большую машину, возможно, даже грузовик.
Эндрю тогда стоял рядом, он аж крякнул, когда пообещала я Лёшке грузовик – потом он говорил, что позавидовал Лёшке. Потом, когда мы уже пробились.
Потом он сказал, что бы готов загрести Лёшку в охапку и бежать с ним в машину – но нельзя было, нельзя. Сколько мы оставили детей там – только потому что несогласны были выезжать их родители. Согласны гробить детей – но выезжать не согласны.
- У нас нет денег, кому мы там нужны? – сказала эта маленькая мама Лёшки.
Меня позвали, я пошла – затем резко повернулась и подошла к этой женщине и Лёшке:
- Ты нужна мне. И твой ребёнок нужен мне. – сказала я. – ты говоришь, у тебя нет денег? А я говорю, что тебе дадут всё. Одежду, еду, жильё, бесплатно, слышишь?
Она не верила. Тогда я достала из сумки деньги, дала ей и сказала:
- Вот смотри. Ты видишь меня впервые в жизни. Я даю тебе деньги. Просто так. Просто потому что ты нужна мне. Понимаешь?
Она смотрела на эти деньги и ещё не понимала. И я пообещала Лёшке машину. Большую игрушечную машину.
- Что, Лёшка, поедем? – спросила эта растерянная девочка-мать.
И Лёшка кивнул.
А Эндрю наконец схватил его в охапку, зацепил пальцами сумки и пошёл к машине. Женщина семенила следом.
И я потом таки купила ему машину - и ни одну игрушку так не берёг Лёшка, как эту машину, говорила мне потом его мама.
… дорога назад могла быть опасной. Дело к вечеру – и дамба могла обстреливаться, нас об этом предупредили.
Машина Симиков трюхала впереди, и вдруг перед дамбой остановилась. Заглохла.
- Гоните! – услышали мы по рации, и Эндрю рванул вперёд.
Дамба не обстреливалась. Машина Симиков завелась и догнала нас. Мы выехали, и скоро перестали даже слышать взрывы – взрывы, которые станут для нас постоянным аккомпанементом на ближайшие дни.
… уже было всё решено – кто куда поедет дальше, кого где разместим, осталось только договориться о доме, куда примут семью с кошками. Кошек бросать было нельзя – мы понимали. Своих не бросаем, это мы тоже понимали – и уважали решение наших эвакуантов.
Пришибленные молчаливые люди стояли пока что на пятачке, пока терзали мы телефоны – и жались они друг к другу, как жались до этого друг к другу в бомбоубежище.
А эта женщина стояла чуть в стороне.
Я уже знала, что она была в Дебальцево в командировке как раз когда начались обстрелы. Что сама она живёт в другом городе, и город этот то ли в "ДНР", то ли в "ЛНР".
Женщина была на распутье – она могла вернуться в свой город через Россию. Можно было остановиться у протестантов, куда привозили наших первых спасённых. Можно было ехать дальше, в глубину Украины, в мир. Обо всём этом мы успели переговорить – вернее, переброситься на ходу репликами. Она говорила мало, я больше. Кажется, я уговаривала её не возвращаться на сепарскую сторону.
Впрочем, я всех так уговаривала…
Я её плохо помню. Помню – была она изящной, в хорошей шубке. Красивой была – тогда меня поразила эта красота. Есть женщины, становящиеся красивее с годами. Эта была из таких, а ужас и некоторый болезненный ступор превратили её лицо в старинную чёрно-белую гравюру.
Балерина девятнадцатого века – тогда ещё подумала я.
Балерина дворянских кровей – такими законченными были её скупые жесты, так грациозно выглядела она даже там, среди взрывов Дебальцево.
- Что вы решили? – спросила я у неё.
- Не знаю. – тихо ответила она. – У меня есть друзья в Днепропетровске. Возможно, они смогут меня приютить.
- Отлично. – сказала я. – В Днепропетровске вы найдёте и волонтёрскую помощь, и временное жильё.
- Я не доеду до Днепропетровска. – спокойно сказала она. – У меня совершенно нет денег.
- Я дам вам деньги. – сказала я.
- Спасибо. – ответила она. – Но только в долг. Я верну вам, как только смогу.
- Хорошо. – согласилась я.
Я бы согласилась на что угодно, лишь бы стереть этот застывший ужас с белой маски её лица.
И она уехала. А я тут же забыла об этом случае.
- Зря дала денег. Забудь о них, она не вернёт. – напомнила потом мне напарница.
- И ладно. Лишь бы ей эти деньги помогли в новой жизни. – отмахнулась я.
Эта женщина позвонила мне через несколько дней. Рассказала, что добралась к друзьям, они её приютили, она заняла у них денег и хочет выслать мне:
- Куда мне можно выслать эту сумму? – тихо и твёрдо спросила она.
Вот так вот.

Дорога в ад.
ostap21
Когда меня спрашивают, а за что я не люблю россиян, я отвечаю:
- Я не люблю идиотов, а у этого понятия нет национальности.
И поверьте мне. я совсем не виноват, что в некогда любимой мной стране России идиотов становится всё больше.
Предлагаю вашему вниманию пост российского гражданина. мало того, человека, проживающего в Москве. Только он не из той Москвы, что состоит из идиотов, а из другой, из умной.
Так уж случилась. Москва тоже разная бывает.
И как по мне, он описывает ужасные вещи.

Глеб Кузнецов
12 ч. · отредактировано ·
https://www.facebook.com/gleb.kuznetzov/posts/728469620607743?fref=nf

Иногда зубы сводит от какого то чудовищного ощущения абсурда. Непонимания какого то острого. Ощущение, что все как во сне. Что не со мной. Что быть того не может. Бабушка отвела ребенка в детский сад. Пока раздевала краем уха слышала, что говорится в группе перед началом занятий тем, кто пришел раньше. Маленькие стульчики, детки в кружочке вокруг воспитательницы: "Дети. На Украине идет война... Гибнут люди... Обижают маленьких деток... Их родителей... Напали враги... Но наш президент. Он хороший, дети. Он борется за мир... Посылает оружие ополченцам. Поэтому сегодня мы будем клеить конвертики". Шестилетний ребенок, переодеваясь, слышит это и вопит: "Ура. Мировая война. Мы всех победим". Не первая это, чувствую, политинформация. А я все думал, откуда. В ленте известный, скажем так, отечественный деятель, человек сугубо мирный с философским вроде как образованием, доверенное лицо Президента, общественник и все такое со вкусом, толком, расстановкой, с номерами частей и соединений ВСУ описывает, как и за что расстреляли эти части и соединения при согласованном с ополченцами выходе из Дебальцево. Кто то с утра рассказал, что в очередном ток-шоу вчера новость о том, что в Дебальцево погибло 3 тысячи человек вызвала аплодисменты собравшихся, настолько бурные и искренние, что даже какой то чувак из Донецка в ужасе начал спрашивать: "Ребята, вы понимаете, что вы делаете? Их же убили. Они же наши люди. Они же по-русски говорят". Такое ощущение, что перейдена как то незаметно важная грань. И как то даже не понятно как с этим быть и что делать. Я помню свое детство. Я помню, как нам рассказывали об Афгане. Я помню, как мои деды рассказывали мне о войне. Но воспевать убийство? Радоваться смертям? Это откуда взялось то?

Я не был на фронте, но знаю
ostap21
Я не был на фронте, но знаю
Как пули над ухом свистят,
Когда диверсанты стреляют
В следящих за ними ребят,
Как пули рвут детское тело
И кровь алым гейзером бьёт...
Забыть бы всё это хотелось,
Да ноющий шрам не даёт.

Я не был на фронте, но знаю
Сгоревшей взрывчатки угар.
Мы с Юркой бежали к трамваю,
Вдруг свист и слепящий удар...
Оглохший, в дымящейся куртке,
Разбивший лицо о панель,
Я всё же был жив, а от Юрки
Остался лишь только портфель.

Я не был на фронте, но знаю
Тяжелый грунт братских могил.
Он, павших друзей накрывая,
И наши сердца придавил.
Как стонет земля ледяная,
Когда аммонала заряд
могилы готовит, я знаю,
Мы знаем с тобой, Ленинград.

(А. Молчанов)



К сожалению всё повторяется. И мне нечего добавить к словам Анатолия Владимировича, пережившего страшные годы ленинградской блокады.
С ещё большим сожалением я понимаю, что сегодня Донецк и Луганск уже переступили порог новой трагедии. И в этой трагедии виноват не какой-то враг, разговаривающий на чужом непонятном языке. Виноваты все мы. Одни отмалчиваются, вторые поддерживают, третьи участвуют.
История сделала новый виток. Отсидеться не получится. Мы все причастны к этой страшной бойне, где сегодняшние дети гибнут от разрыва мин и снарядов.
Каждый день нарушенного перемирия несёт новые смерти!!!